Александр Твардовский

Александр Твардовский
Твардовский никогда не жаловался на судьбу и даже писал в одном из своих стихотворений:
Нет, жизнь меня не обделила, Добром своим не обошла. Всего с лихвой дано мне было В дорогу – света и тепла.
Но так же, как и многие его современники, он прожил очень непростую жизнь, которая пришлась на самые тяжелые для России годы – революцию, коллективизацию, войну, сталинский террор.
“http://www.peoples.ru/images/pixel.gif”
Пройдя через все эти трудные годы, Твардовский не только стал большим поэтом, но и остался честным человеком. Поэтому до сих пор исследователи творчества поэта продолжают изучать его биографию, чтобы понять истоки той силы, которая помогла ему стать нравственной опорой для своих современников. Твардовский был не только автором всенародно известных поэм, но и главным редактором журнала “Новый мир”, которым зачитывались несколько поколений читателей. Публикации в этом журнале означали признание и вместе с тем новый поворот в судьбе писателя, как это произошло, например, с А. Солженицыным.
Твардовский родился на смоленской земле. Его отец в прошлом был кузнецом, возможно, от этого и пошло то сочетание своеобразной основательности и непоколебимой принципиальности, которое всегда было свойственно характеру Твардовского. Трифон Гордеевич Твардовский, отец поэта, был человеком незаурядным. Тяжким трудом он сумел скопить небольшую сумму денег, которой едва достало, чтобы сделать первый взнос в банк и купить в рассрочку болотистый участок земли. Позже поэт напишет в автобиографии: “… нам, детям, он с самого малого возраста внушал любовь и уважение к этой кислой, подзолистой, скупой и недоброй, но нашей земле – нашему “имению”, как в шутку и не в шутку называл он свой хутор”. Это стремление вырваться из нищеты, знание грамоты и даже определенная начитанность выделяли его из среды крестьян, которые то шутливо, то иронически называли Трифона Гордеевича “паном”.
Детство поэта пришлось на первые послереволюционные годы, а в юности ему довелось на своей собственной судьбе познать, как проводилась коллективизация. В тридцатые годы его отец был “раскулачен” и выслан из родной деревни. Об этих тяжелых годах ярко рассказал в своих мемуарах брат поэта Иван Трифонович. Новые хозяева жизни не посчитались даже с тем, что Трифон Гордеевич вместе с семьей сам обрабатывал землю и не нищенствовал только благодаря своему трудолюбию. Они ничего не имели и против революции – наоборот даже, новые порядки казались им началом “счастливого светлого будущего”.
Будущий поэт стал активным сельским комсомольцем, а с 1924 года начал посылать заметки в редакции смоленских газет. Он писал в них о комсомольских делах, о разных злоупотреблениях, которые допускали местные власти, что создавало ему в глазах сельских жителей ореол защитника. А в 1925 году в газете “Смоленская деревня” появилось и первое стихотворение Твардовского – “Новая изба”. Однако писать стихи он начал еще раньше и однажды показал их своему учителю, который, таким образом, стал первым критиком будущего поэта. Как впоследствии вспоминал сам Твардовский, учитель весьма неодобрительно отозвался о его стихотворных опытах по той причине, что стихи очень понятны, тогда как современные литературные требования диктуют, чтобы “ни с какого конца нельзя было понять, что и про что в стихах написано”. Мальчику очень хотелось соответствовать литературной моде, и он упорно старался писать так, чтобы было непонятно, о чем написано. К счастью, ему этого не удалось добиться, и он в конце концов решил писать так, как получалось. Первое опубликованное стихотворение Твардовского, конечно, было далеко от совершенства, однако в нем уже проявились те черты, которые характерны для всей поэзии Твардовского. Он писал просто и доходчиво о том, что ему было близко. В двадцатые годы он находился под влиянием поэзии Н. Некрасова, что как бы предопределило гражданский пафос его первых стихов.
Все это так. Так же, как правда и то, что Твардовский не всегда умел уловить нужный объем стихотворения. Например, какой сильный зачин в знаменитом “Я убит подо Ржевом…”:
Я убит подо Ржевом, В безыменном болоте, В пятой роте, на левом, При жестоком налете,-
какая отличная фонетическая перекличка, как хорошо это “на левом” с усеченным обстоятельством места.
Четвертая строфа еще превосходней:
Я – где корни слепые Ищут корма во тьме; Я – где с облачком пыли Ходит рожь на холме,-
очень большая поэзия, и глагол “ходит” как точен, ну а уж “корни слепые”, ищущие “корма во тьме”,- высокое поэтическое достижение.
Но в целом в этом стихотворении 42 (!) строфы-кирпичика, и читать его к середине, если не раньше, надоедает.
А вот стихотворение “Две строчки”, можно сказать, безукоризненно. И какое глубокое, воистину христианское чувство пронизывает его – чувство отождествления себя с жертвой:
Из записной потертой книжки Две строчки о бойце-парнишке, Что был в сороковом году Убит в Финляндии на льду. Лежало как-то неумело По-детски маленькое тело. Шинель ко льду мороз прижал, Далёко шапка отлетела.
Казалось, мальчик не лежал, А все еще бегом бежал, Да лед за полу придержал…
Вот когда тема действительно берет за душу, инерционно заполнять страницы однотипными строфами невозможно: как здесь, обязательно собьешься в размере. И эта разладица будет держать читателя за горло – всегда. Стихотворение бьет током энергии, его породившей и в нем же неиссякающей. Последнее восьмистишие этого поразительного стихотворения вообще непонятно как “сделано”, ибо оно не сделано, а проговорено как откровение (отсюда и его пронзительное косноязычие):
Среди большой войны жестокой, С чего – ума не приложу,- Мне жалко той судьбы далекой, Как будто мертвый, одинокий, Как будто это я лежу, Примерзший, маленький, убитый На той войне незнаменитой, Забытый, маленький, лежу.
Многое, чему мы научились в поэзии, Твардовскому из-за его творческой психологии было неинтересно (а может, и не под силу) осваивать.